Читаем без скачивания Изгой: По стезе Номана [СИ] - Анатолий Радов

— Что за нихт? Они чё? — эти вопросы начинают звучать сзади, справа. Взгляды уже не просто непонятливые, а растеряны.

До двенадцатого четверть риги.

— Да их сурдетскую мать! — выкрикивает кто-то. Один за другим парни вытаскивают из ножен мечи и боевые ножи.

— Э-э, бля, вы чё? Это же просто проверка! — хочется мне крикнуть, но я молчу. Потому что уже сам начинаю сомневаться. До двенадцатого метров тридцать. Рука невольно тянется к рукояти, я почти выхватываю меч. До двенадцатого шагов пятнадцать.

— Двенадцатый, копья вверх! Тринадцатый, сто-ой!

Фух. Ну, и суки, прости меня господи!

Один из парней в лобовой шеренге нашего гурта начинает дико ржать, сосед бьёт его по шлему кулаком, он набрасывается в ответ. Почти драка, их разнимают. Подскакивает Сервий и смеявшегося парня куда-то отводят. Наверное, заменят на другого из «довесков», или поставят в центр гурта. Ну и правильно — такие в лобовой не нужны.

— Гурты, спина-а, раз! Клинки о-от-бой! Длинный ша-аг, раз! — слышатся новые команды, и мы, развернувшись, шагаем обратно.

До обеда промаршировали всем легвоном, снова атаки и отступления. Несколько раз тренировали отход каскадом. Первая линия отступает, вторая упирается. Потом отступает она, упирается третья. Подразумевается, что у первой линии потери, возможно и у второй. Пока третья держит натиск врага, из оставшихся формируется фаланга, что-то вроде того.

Обед давали в самом лагере, поэтому потащились туда. Та же похлёбка, но теперь мяса побольше, а у магов-легвонеров так и вообще его валом. Наелись от пуза. Видимо, хотят, чтобы на параде мы выглядели на все сто — бодрые, весёлые и незамученые.

После трапезы нам привезли сюрко и плащи. Белые, с номером легвона. На сюрко справа, в районе груди, на плаще с другой стороны на плече, под красным крестом. Такой же крест и на сюрко, над сердцем. Час нас учили правильно эти плащи одевать, после чего распустили по палаткам драить шлемы.

— Тебя Дваго же зовут? — обратился я к своему соседу по палатке. Нет, мы познакомились ещё в начале, но потом как-то не удосужились хорошенько пообщаться, вот имя и подзабылось.

— Дваро, — парень немного обиделся. Что ж, его проблемы. Главное, чтобы он это чувство не развивал дальше.

— Хочешь заработать?

— Ты о чём? — он застыл на мне озадаченным взглядом.

— Да о шлеме, — я сделал невинное лицо. — Совсем времени нет его чистить. У меня девушка в обозе, мне нужно с нею вопрос решать, как дальше. В смысле, мы же уходим. А там вон пол-обоза куда-то пропало…

— А, — понятливо закивал Дваро. — И сколько дашь?

Фух, ну слава Номану, обошлось без ненужных поз и криков о попранной чести.

— Пять кирамов.

— Шесть.

— Договорились.

Заплатив парню аванс в два кирама, я схватил рубашку и вышел из палатки. Если что, иду отдать рубаху на стирку, всё по «ряду». Имеешь прачку, можешь в свободное время относить к ней вещи. Сейчас хоть и не совсем свободное время, но и не учения вроде как.

Но никто меня не остановил. Я свободно миновал ворота и заспешил по гравийке. Снег на ней был давно истоптан, а благодаря тому, что температура за полдня поднялась выше нуля, и превращён в грязь. Под ногами снова хлюпало, а не скрипело. Но я не обращал на это внимания, занятый взрастающим внутри беспокойством.

Когда мы шли на плац, мало кто не обратил внимания на изменения в лагере обозников. Повозок стало почти вдвое меньше. Я снова пытался отыскать глазами таверну Адулино, и снова не находил. Но теперь был уверен — это оттого, что её уже нет на своём месте.

Свернув на дорогу, принялся жадно разглядывать «обоз». В некоторых местах от дороги до первых повозок было не меньше сорока шагов. А что если и Журбина вот так вот уехала вслед за первыми шестью легвонами? Ведь не она решает, а скорее всего — мать. Пусть пьющая и гулящая, но повозка формально принадлежит наверное ж ей.

С этими мыслями я дошёл до того места, где ещё вчера стояла буквой «п» таверна «Сложенные крылья виара». Глянул сначала на следы колёс, на грязный снег, после чего зашагал дальше. Слава Номану, то, что я искал, было на месте.

И тут я только приметил, что рядом, на расстоянии шагов тридцати нет ни одного крога. Обычно в повозки впрягали их, от двух до четырёх, в зависимости от размеров гужевого средства. И эти тощие, но выносливые самцы местных коров всегда находились тут же, рядом. Пару штук я видел не раз, всего шагах в десяти от костра, на котором Журбина готовила пищу и грела воду, и почему-то думалось, что это их кроги. Расспрашивать же я не расспрашивал. Эгоист. Только и думал об удовлетворении своих желаний. В принципе, кроме того короткого рассказа о матери ничего больше я от Журбины и не слышал. Нет, она, конечно, говорила ещё много о чём, но всё это не касалось её лично. Как учения? Устаёшь? А тут вот шагах в сорока продают вкусные булочки, сходить? Дядя Адулино вчера двух пьяных жантов из таверны выгнал. Они драться между собой хотели. Мне так страшно за него было… Она словно не хотела нагружать меня эпизодами своей жизни. Да и обо мне не спрашивала. Как будто чувствовала, что я ничего бы не рассказал. Да и нечего было. Хотя не совсем так — рабство, шайка, метка Тьмы… Говорить можно долго, но я бы не смог.

Да, она простая девушка, и к тому же изредка занимается проституцией, но мне почему-то не хотелось посвящать её в подробности своего прошлого. Я даже был уверен, что отреагирует она нормально, не осудит ни за что, но всё равно молчал.

— Где деньги, маленькая нихта?!

Отчётливый хлёсткий шлепок.

Отбросив размышления, я подскочил к повозке и резко отодвинул полог. Увидел то, что и ожидал. Женщина лет тридцати пяти держала Журбину за плечо, тяжело нависая над нею. Та сидела, сжавшись в комок и низко опустив лицо, словно хотела что-то отыскать на дне повозки.

Я остановил занесённую для следующей пощёчины руку и выволок женщину наружу.

— Что это ещё?! — не совсем соображая, закричала она. — Что за чревл, раздери вашу душу? Ты кто? — наконец сфокусировала она на мне полупьяный взгляд. — А?

И вдруг улыбнувшись, провела мне ладонью по груди.

— Какой сладкий мальчик.

Я с брезгливостью откинул руку, её вдруг повело и что бы не дать упасть, пришлось ухватиться за её локоть. Холодный, с влажной и уже слегка дряблой кожей.

— Ух, какой, — сквозь полупьяный блеск в глазах мелькнула похоть, а я резко отнял руку. — Люблю грубых.

— Перестаньте, — бросил я. — Вы мать Журбины?

— Я-то? Этой маленькой нихты? Да чтоб она сдохла! — женщина зло плюнула под ноги. — Я-то мать, — вдруг согласилась, кивнув. — А ты кто? Её нихтырь? А, вон оно что, — хихикнула мерзко. — Хочешь настоящую опытную женщину? — попыталась прижаться ко мне, но я легонько оттолкнул. — Не хочешь? Ты из какого легвона, сосунок? Я сейчас сплю с лег-аржантом, он тебя научит, как обращаться…